На Байкале сказки по берегу ходят, слыхивали ли? Да, правду говорю, успевай только здоровайся, да запоминай. Вот сказка есть про мечты деревьев, как их простому человеку узнать можно; да про горячий источник в Дзелинду легенда есть; про Поющие Пески; да много чего рассказать-то можно, расскажу ещё, придёт время.
А сегодня хочется припомнить одну легенду- сказку, а может и были рассказать. А уж что это- сами с усами, разберетесь. 
От Северобайкальска неподалеку есть база летнего отдыха, «Радуга» называется. В дни летних каникул там наши бамовчата отдыхают, сил и впечатлений набираются. Так вот, не знаю уж когда, а появилось в лагере поверье, что в полнолуние на берег, по луной дорожке, приходит белая женщина и заглядывает в ночные окна корпусов. 
Я сначала думал шутки это - вожатые занозистых  воспитанников припугивают, чтобы ночью спали, они носились по лагерю, как юные партизаны, да не визжали, как поросята недорезанные. Вожатым- то тоже спать хочется, люди ведь! 
А детки у нас, что там Карлсон, все как есть с моторчиками. Ни уёму, ни укороту. 
Бывало и я, как вожатствовал, тоже этим занимался. Пока с белой женщины, или, как ребятишки её называют - Белой Бабой, нос к носу сам не столкнулся. С тех пор не пугал ни разу так, а только этот случай рассказывал. Ничего, помогало, успокаивались самые буйные. В общем, что видел, то и пою, как бурятский пастух в степи.
Дело было так. Вокруг базы забор нарошечный, щелисто-щербастый. Заходи кто хочет, бери что хочешь. Местные из Заречного -посёлка или городские гуляки, пошаливают. К девчонкам из старших понаедут, на дискотеку пришлепают или просто где на берегу загуляют - засидятся, одним словом вечерами мы территорию проверяли. Ходили парами, а тут у моего напарника недуг приключился. Заснул он от бронебойной дозы парацетомольчика. Вышел я на крылечко, послушал- вроде тихо. Да ладно, думаю, один пройдусь. Ночь-загляденье лунная, светлая, теплая, Байкал сияет? лунная дорожка широкая да прямая, как лунострада хоть на машине катайся. Дверь закрыл и пошел по территории. К малышам подошёл - четвертому корпусу- тишь, гладь, божия благодать... Умаялись за день - утыркались. К третьему корпусу - там средние - самые попригунчики, шустрики. А- и здесь всё спокойно. К вожатым зашел, чайку хлебнули, за жизнь лагерную словечком перебросились. Пошел к старшим- в первый корпус. Вроде порядок - девчонки негромко хихикают, парни бубукают о своем значит, о мужском. Вожатые на месте. Остались только «Элтэошки». Это наша головная боль - трудятся они в теплицах - летний трудовой лагерь, нам не подчиняются, а школьным директорам. Эти дети взрослее, беспорядков соответственно больше. То пиво им привезут, то девчонки к пацанам из окон сигают - руки-ноги ломают. А мы это дело - расхлебывай. Но вроде и здесь багдадское спокойствие....
Посидел, о вечности подумал, на луну загляделся. Хорошо... Тихо... Спокойно... И вдруг вижу на нижней качели, у костровой поляны, качается кто-то в белом. Сначала подумал вожатому какому-то блажь в голову ударила. Потом смотрю ан нет, незнакомый кто-то. Естественно, пошёл. Подходить начал и стало мне как-то прохладнее. Вроде человек, а вроде и нет. В общем страшновато, но иду, что поделаешь, за детей отвечаем, вдруг перепугает кто? Идти шумно стараюсь, чтобы услышали, значит. Поближе подошел и стало мне уже совсем не страшновато, а по-настоящему жутко. Белая женская фигура сидит на качели, ветра нет, а качеля качается. И вроде как из тумана фигура, только чуть поплотнее и в верхней части голова и плечи светятся померлым светом. 
А делать - то нечего... «А» - сказал, говори «Б». Пошёл, доходи. Удирать ещё страшнее. В общем подошел, в шагах в пяти остановился и кашлянул этак аккуратно. Мол: «Тут я...». Она оглянулась...
Бабуля моя в таких случаях говорила: «Батюшки Святы» Вот и вслед за бабулей, да только про себя. Стою, как баобаб, молитвы в мозгах шарю, а они как водится, все запропастились куда-то, будь оно неладно! 
А она на меня посмотрела и говорит: «Присаживайтесь». Голос у нее такой плещущий, как тихая волна на мелкой гальке, шепотный голос. Я, на негнущихся ногах, подхожу и сажусь, и чувствую себя абсолютно одеревенелым. Страх во мне тоже в деревянный превратился. Одним словом полная, анестезия. Перед нами картина просто фантастическая- луна, горы, лунная дорожка... Только тарелки с инопланетянами не хватает. Она помолчала и спрашивает: 
«Ну что дети спят?» 
Я ей отвечаю: «Да, упрыгались».
Вижу смотрит на меня и говорит: «Молодец, не трусливый. Другие - то сломя головы удирали, аж пятки дымились. Ну за небоязность твою, расскажу тебе про себя. Только слово дай, что историю ты запомнишь и рассказывать будешь без вранья, фантазий и преувеличение. Договорились?»
Я сижу головой так киваю, что боюсь, как бы не оторвалась.
Она продолжила:
«Тут неподалёку деревня была, Горемыкино называлась, а до этого на этом месте чум наш стоял.
В этом чуме мы жили с мужем и детьми. Муж у меня был рыбак и охотник, водились и олени у нас - не так чтобы много, так чтобы жить хватало. И были мы счастливы. Муж любил меня очень, а я в нем души не чаяла. Хоть и не принято у нас эвенков на показ чувства выставлять, но не могла я на него без улыбки смотреть. А он меня баловал как мог.
Первый цветок увидит - мне принесёт, первая ягода созреет - мне горсточку в берестяной коробочке, в гостинчик. Великий Отец наш, Байкал, видно тоже радовался с нами. Дал нам сразу двух сыновей. И выносила, и родила я их легко, разве что не с пес-нею. Дети родились под стать отцу жилистье,
подвижные, как бельчата; ловкие, как медвежата; сильные. Отцу рано помогать начали. В три года уже белку на распялку насаживали. Друг с другом не ссорились, не припомню, чтобы обиделись друг на друга хотя бы раз...
Да видно нельзя своего счастья даже солнышку показывать. В Лударе жила еще одна семья эвенкийская. У них было оленей много, а счастья не было. Вот приехал как-то раз сосед к нам и давай просить - отдайте, мол, одного мальчика нам. У нас всего много, а вы трудно живете. И вам легче, и нам веселее.
Рассердилась я, сгоряча много обидных слов соседу сказала, а подарки, какие он с собой детям привез, за порог выбросила.
Уехал он. Нехорошо уехал. Молча....
Надолго у меня заноза в сердце осталась.
Ночами не спала. Все стерегла детей. Да со временем успокоилась. Зажили мирно, дружно и счас-тливо. Детям уже по пятнадцать лет исполнилось.
Совсем большие стали. Отцу в охоте и рыбалке добрыми надёжными помощниками оказались.
Зажили мы еще лучше прежнего. Три охотника, не один; три рыбака - артель.
Как-то раз на празднике летнем, когда все окрестные эвенки вместе на поляне одной собира-ются, встретилась я с лударским соседом. Посмотрел он на меня, нехорошо посмотрел. Упало у меня сердце, а тут сыновья подошли, да повели смотреть на оленьи скачки. Мне бы насторожиться, да проглядело сердце беду. После праздника разъехались по своим стоянкам. Мои охотники на рыбачий промысел пошли. Через три дня муж возвращается чернее угля в очаге. Молчит, а детей с ним нет. Я его трясу, а он речь потерял. Раздела, умыла, травами окурила. Рассказал он вот что: шли они на двух лодках, улов в его лодку сложили, а сыновья на другой следом. Откуда ни возьмись, Чёрный Горный ветер налетел. Появилась волна, лодки оторвало друг от друга и понесло в разные стороны. Муж едва выгреб к берегу, лодку вытащил, по берегу искать детей бросился. Не нашел. Два дня искал. Не спал, не пил, не ел...
Как услышала я это, весь мир в глазах темнее ночи стал. Но горевать долго нет смысла. Собрали ближних соседей и сообща поехали искать. Мужчины на лодках по морю, женщины на оленях - по берегу. Я далеко вперед вырвалась. Под кусты, под берёзы, под сосны гляжу - ни следочка-ни досточки.
И хорошо это - надежда есть, что живы. Устала, сил нет. ут как раз Лударское становье на пути. Дай думаю, зайду спрошу, может видели что? Про давнюю обиду думать забыла. Начала к стоянке подходить и ногами к земле приросла - стоят у чума сыночки мои, живы-живехоньки, только грустные. Я побежала к ним земли не касаясь!... Трёх шагов не добегая, как об скалу ударилась - нет сыновей, два оленя молодые стоят, рогами покачивают! А из чума хозяин вышел и спрашивает:
«Из какого оленя угощение гостям делать будем?»
Тут поняла я все. Сыновья мои живы будут, если я никому не скажу, что видела. Помутились мысли в моей головушке, расплескалась моя душенька, разорвалось сердце моё на четыре части. Кинулась я, быстрее тени своей, на Лударский утес и шагнула с него в море...
Да не принял Отец меня. Тело забрал, запрятал в глубине неведомой, где оно вечность храниться будет, а душу к берегу приставил. Чтоб вину свою искупить, должна я в ночь полнолуния за людьми присматривать. Не любит Батюшка Байкал озорства, буйного веселья, да громкой музыки. Мешают они ему светлые думы думать, довольные слова сочинять, отвлекается
н, сер-дится. Вот я и хожу по берегу. Кто сильно расшу-мится, тому могу и показаться, а то и страху нагоню
- кусты зашуметь заставлю, голосом странным закричу. А кто по человечески себя ведет, тем не досаждаю. Заблудится кто - искорку Байкальскую подброшу, к Байкалу приведет, а возле него блудить нечего - всё как на лодони..»
Замолчала она, задумалась, на дорожку лунную смотрит. Тут у меня голос прорезался, спрашиваю: «А с мужем твоим, что случилось?».
Она улыбнулась и ответила:
«Звенящий камень знаешь? Так вот - это муж мой. Он веселый, добрый был. Вот и превратил его Батюшка в камень до поры. Я всегда рядом с ним. Да только вот тревожат его часто. Ладно бы просто стучали. Так ведь с места сдвинули, костром обожгли, так и в море укатят. А мне без него одиноко будет срока прощения ждать. И он, если в воде окажется, оживет ли? Увидит ли сыновей наших...»
Я освоился и снова спросил:
«А когда этот срок настанет?»
Посмотрела она на меня... Тут я разглядел её лицо поосновательнее: скуластое, с высоким лбом, правильными округлыми бровями, глаза восточные, темные, в них искорки сверкают, а зрачки светлые, как две маленькие луны; губы припухлые и две горькие складочки в уголках; на остром подбородке ямочка...
Покачала она головой и закончила:
«Это как Батюшка решит. У него все строго - и наказание, и прощение. Нам повезло, настанет время встретимся мы с сыновьями на весеннем ягельнике, станут они людьми. Обниму я их живы-ми, тёплыми руками. Мужа поцелую так, как в той жизни не целовала. И будем мы вместе. Только вот мир сильно меняется. Сумеем ли быть такими же счастливыми? А вот лударскому негодяю сильнее досталось. Превратил и его, и жену его, и оленей Великий Отец в помёт. Выросли они сорняками и забыли навсегда самих себя. Страшнее наказания не бывает.
Сыновья наши в тайге живут, там есть места потаённые, где время по другому идёт: там час, здесь - век. Увидимся, найдём как искать, Батюшка подскажет... Пора мне. Ты разреши на детей посмотреть. Скучаю я по детям, очень скучаю... Ну прощай. Не бойся, когда встретимся.
Зла тебе не сделаю... Да, попроси детей, Камень Звенящий не тревожить по пустякам - костров возле него не разводить. Жжет пятки мужу. Жалу-ется он. А то сама приду их к порядку призывать.
Да не беспокойся, зря не обижу».
Вопросов у меня больше не было. Я кивнул ей на прощанье. И не посмотрел вслед. Чтоб соблазна не было догнать. Да и зачем? Мне - все понятно. А тебе?

Смотри, смотри…
Когда ещё такое чудо увидишь-то?!
Да  прислушивайся повнимательнее. Слышишь, как Он слова-то выговаривает, вышёптывает,  выплёскивает, выбулькивает?
Это тебе не современное хухры–мухры٭, это речь древняя. Не всякий в неё вникнет  да разберёт…
   Меня вот, часто спрашивают, откуда, мол, взялось чудо такое, как наш Байкал?  У каждого народа-то своя легенда на эту тему есть.
И у бурят, почти у каждого рода; у эвенков опять же; даже у китайцев и у тех  найдётся,  что о Нём рассказать. А я вот придерживаюсь мнения другого.
В каждой сказке о том, как появилось это море Святое,  только крупица правды есть -  остальное выдумки человеческие, ну, для связности иногда, иногда для красного словца, иногда для придания самим себе значимости : мол, не простые мы люди, а во  какие! Но всё это присказки – сказка-то впереди…

    А дело на самом деле было так… Случилось это в те времена, когда и людей ещё на земле было мало, и климат другой был, и на теперешнюю Земля мало походила…
А жили в то время на земле Боги. Могучее племя, своенравное  да характерное.  А у Главного-то Бога было любимое создание, хрупкое, нежное, способное любую ссору, распрю٭ или склоку٭ прекратить. Создание  это, похоже было на нонешнего  мотылька, только такого огромного, что, если крыльями взмахнёт, все забияки, как пылинки, разлетаются. Крылья с одной стороны у него были голубыми, как весеннее небо, на них крапинки золотые  да серебряным узором по краю отороченные. А с подби΄ву٭, как серебряные сумерки - если крылья сложит, так и не заметишь вечером  после заката.
И так любил Главный Бог своего Мотылька-миротворца, что сердце бы отдал за него, миров не пожалел…
Где пролетал этот мотылек, там всё было и солнечно  и гладко, старые деревья молодели, звери плодились, кустарники цвели и плодоносить сразу начинали. В обчем, не мотылёк это был, а создание, мир несущее, мир творящее, мир хранящее.
Долго ли, коротко ли длилось тако благоденствие, но случилось в Божественной Земле событие. Шалопа΄й, какой-то божественный,  пошутить решил и самый крупный камень из короны Главного бога вынул  да и закинул на небо. Камень-то вспыхнул и стал Солнцем - проснулись Боги от ярчайшего света, руками заплескали, закричали, засуетились. Раньше-то солнышко  было, да не такое яркое и жаркое. А тут, будто дровец в печку  кто подбросил не рассчитывая.
В обчем, началось большое разбирательство между Богами, чьих это рук дело. Все кричат, го΄лоса не жалея, руками машут, отнекиваются кто как может, а Главный Бог смотрит грозно на это дело сверху, глаза аж искрами сыплют от гнева, сердце в груди стучит, так что земля под ногами  небесных подданных подпрыгивает.
Так разгневался Главный Бог на всю эту катавасию٭ несуразную,  да не достойную, что закричал на Богов голосом ревущего океана, вынул из за пояса длинный, востренький кинжал, которым разные безделки для себя выстругивал, да замахнулся на  скандалистов  рукояткою…   А мотылёк - то рядом летал… Не рассчитал  разгневанный  Бог замах и лезвием мотылька-то ровнёхонько надвое располовинил.  
Мотылькова  кровь на землю капнула. Твердь земная содрогнулась, а капля малая этой крови прожгла в земле огромную впадину, в которую и упала половина мотылька, ровнёхонько, как в форму, точно в  домовину, приготовленную по мерке.
Расступились в ужасе боги, в стороны отпрянули, застыли, закаменели. Главный Бог от горя голос потерял, подхватил вторую половину мотылька на лету, к груди прижал, да поздно.
Сделанного, уже  не исправишь, и божественной силы не хватило, чтобы любимое создание оживить. В великой печали стоял Главный Бог  над распластанной на земле половиной  самого дивного своего создания.   Катились -  падали Божественные слёзы на крыло одинокое, омывали его твёрдое ложе, а погибший мотылёк, будто успокаивая своего создателя,горькой влаге синеву, да серебро отдавал.
От великого горя Главный Бог потерял покой,  жизнь и та по-другому пошла. День разделился с ночью, твердь с  воздухом, огонь с водой, зло с добром, правда с ложью… Неуютно стало жить Богам на Земле -  ушли они в горние выси, чтобы сверху смотреть на дело рук своих.
Землю людям в дар оставили. А мотылёк в той Земле СвятымМорем расплеснулся - чистейшею водою, потому как в нём Слёзы Главного Бога всё ещё плещутся и плескаться будут вечно. Море-то потому и не простое: великая в нём  красота  заключена, великая тайна, могучая сила идёт от половины  мотыльковой, которая дном Байкала-моря стала. Вторую половину на небо забрали, в память о любимом создании, подвесили на хрустальную нить в прозрачном  ковчежце٭.

   Вот и суди сам, к чему может привести простая шутка. Один, неизвестный, пошутил, другой на шутку рассердился… А пострадал невинный… Жизнь, конечно, мудрая, она всё на места расставила. Боги ушли, дар Божественный нам оставив. И смотрят теперь сверху, как мы им распорядимся…

  Откуда я это знаю? Дак походи у моря, послушай, не то ещё услышишь. Русским языком же говорю: море-то говорит! Да видно, не всякому дано его слышать…
Мне вот – дано. Потому и говорю тебе: шути, да меру шуткам  знай, особливо здесь, у Байкала-моря. А не веришь, так возьми, не поленись, очертания моря разверни-ка - зеркально и увидишь: как есть – вылитый мотылёк!

Посвящается мужу моему Николаю Георгиевичу Ветрову.(1954-2012)
Давай-ка я на тебя свой тулупчик٭ накину… Он неказистый٭, но тёпленькой… Курточка на тебе – худая, не по нонешной погоде… Эх ты, чуд-юдо-нос картошкой, лопоухое немножко… Ох, худо прозяб, ознобился… Это же куды с добром в таку морозяку по тайге валандаться٭… Ума решился видать совсем?! А ежели заболешь, а тебе, непутёвое дитя ишо расти, да расти пока до мужика дотянешься… Живёшь-то в Новогоднем?
Ростом выстрелил, да умом не дорос. И чему вас только в школах учут? Ох, горе луковое, надоть костерок запаливать да отогревать тебя, озяблого٭. Худо-худо… Не дрожи, ща костерок спроворим٭… Вижу, что худо… Руки-то в рукава поглубжее проталкивай, да растирай легонечко… И носом не сопи, говори чаво тебя нелёгкая занесла в место это потаённое, под само Рождество?!...
…А уж из доброго – худое, куды с добром, как просто! Ума для этого великого не надобно. Таланту божьего не требуется. Мастерства-то труженического, по΄том поли΄того, да мозолями креплённого не надо натруждаться٭, да добывать. Знай себе,говори слова-то которых сам и не понимашь. К чему веду спрашивашь? Дык всё к тому же.
Ты-от только жизнь свою начинашь, а всё тебе подай-принеси, да сам с усам. Бери вот сушину, ломай сам, да в костёрочек-то подбрасывай. Глядишь шустрее согрешься. Вот ведь непутный путешественник! Кто же в тайгу без спичек ходит по зиме? Так и загинуть٭ не долгонько.
Я сам… Я сам… Знаю… Умею… А что знашь то? Вот прозяб, коль меня не встретил бы, так и околел, со своим «знаю»! Много вы знаете, да не всё видали. Так ить много ж людёв-то, до преклонных летов и доживают. Вроде, с виду как, и человек. А послушашь - гремит-ить,как погремушка ребячья. Да бойконько, громогласно, с этакой уверенностью. Иной то раз послушашь-послушашь, да и сумненье берёт… Может знат об чём говорит?... А вникать начинашь, так ить нет… гремячие слова, как горох из той погремушки просыпались, а добра в них, накакого-шеньки нетути… И быть не могло, одна чиста бессмыслица. Одна видимость. Одна якость, да надея٭ребячья.
Вот я-от здеся не первый десяток годков живу…
Всякого насмотрелся-навиделся. И худого. И доброго. Мыслей много надумался глядючи. А взаправду тебе, мой встречный-поперечный, ясный сокол скажу, как на духу – нет! - из ху΄да конфетку не сделашь. А из конфетки, завсегдато, что худо пахнет, получатся. Вон, смотри, город – то ваш какими бравенькими огнями на Рождество Христово разморгался, расфейерверчился. Не город, апрям таки - конфетка. А звался бы, как первостроители назвали – Новогодний, так представляшь, душа подмороженна, весь круглый год был бы таким – красиве΄нным, да праздничным. А туристов-то встречать,где пова΄днее٭? В простом Северобайкальске али Новогоднем? И ведь не подумал кто-то. Без почтения отнёсся к первозвателям. Оно и получилось из Новогодинки-то праздничной - Серобайкалинка будничная.
Почему Серобайкалинка? Эх, ты, неслух, при ушах глуховатый! Ты ить прислушай, как названье-то города говорят, как попалошно, будто и неруси какие. Так и говорят – Серобайкальск. От этого и жизнь-то у вас - ни шатко, ни валко. Без задору и звонкой радости. Всё, как у людей…. А у людей-то как?...
Ну да это присловие, не о том речь сегодня. Рождество Святое…
Вот и слушай мою легенду о Гоуджеките, что б, значит, зарубил на своём носишке, что из худа – конфет не получатся, а из добра – худа навалом в кругаля٭. Заодно глядишь, отогрешься помаленьку.
Ну…про богатыря – охранника здешних мест Давана - ты уж слышал, ан не впервой. Но в те поры про которы рассказ мой, он ишо ходил по здешним местам семикилометровыми своими шагами. Силушкой молодецкой похвалялся – бахвалился, да горушки с места на место лёгонько переставлял. Про те поры΄легенда моя. Вот в ото время жило в под его надзором племя . То ли хамагиры их звали, то ли иное како имечко из эвенков, позабылось уже – их ить много по этим горам промышляло.
Так вот -жило то племя в Солнечной долине, промеж здоровенных горных кряжей. Свойство в долине было тако – Солнце её завсегда посещало, не пряталось днём никогда за тучки.
А дождичек, да метелицы прогуливались по ней зачастую – но только ночами, что бы знать,народцу тому не мешать трудиться, да плодиться на радость Давану, да небесным жителям, кои сверху на жизнь поглядывали.
Народец тот был – работящ, сметлив, да проворен. Как в труде нелёгком, так и в радости. Праздников у них было, и не перечесть. Но не так, чтобы праздновали как вы нонича – по неделе дома, на мягоньком,глазами в ящик с картинками. А бывалоча – добудут охотники – хорошую добычу, притарта΄ют٭ из тайги, и начинается праздник! С песнями разделывают, солят, вялят дичину, вечером соберутся вокруг общего костра, на закате – обязательно самолучший кусок – Солнышку, что бы тоже порадовалось, вместе с окрестными зверушками.
Значит, не жизнь была у тех людей, а сплошная радость – от трудов праведных, да забот насущных. Всеедино было племя, кажный работу свою знал, да делать умел не абы как, а на загляденье – себе самому, и всем кто с ней сталкивался. От этого и мир был в стойбище и радость, и довольство, и достаток. Потому как всяк на своём месте. Так бы и жили в солнечной радости своей… Ан нет…
В жизни людской, частенько всё так - не по-людски случатся. Про то и говорят – не делай добра, не получишь зла. Так и тут получилось, как в присказке этой. Из небесных-то жителей кто-то решил добро сделать, что бы жизнь людей облегчить. В пору ночную, пока всё стойбище спало после трудов праведных, не спросясь у земного хранителя Давана, это высокоставленный КТО-ТО - проты΄кнул пальцем землю и пустил горячую подземную воду наверх, что б значит силы земные, да тепло материнское согревало любимцев небесных в жестокие морозные зимы.
Оно бы и ничего, да силы не подрасчитал. Земле-то больно стало, она и вздрогнула. Да так, что поехали горы друг на друга, как валенки на скользком насте٭. Племя всполошилось, кинулось кто куда, заметалось в ужасе.
А ты как думашь, ты бы не заметался, когда на тебя, как есть - горища надвигатся, землю перед собой толкая, чуть не с себя ростом?!
Всполошился Хранитель Даван, кинулся меж сдвигающихся гор встал промеж них, руки в горы упер, прохрипел тайны слова и,раскрылась одна гора, ушли те,что уцелели в этом страшном месиве, прямо в горную твердь. Да так скороушли, что только отпечатки на скалах от чумов, людей, да животины застыли.
Чего головой качашь? В Солнечном был? Гору видел? Так зри, пока глаз остёр. Куды не глянь, вроде как наскальные рисунки. Спешил Хранитель, спасти своих подопечных, не стёр следы. Не досуг ему было ить. Стоял, твёрже каменного, последние силы тратил, обороняя жизнь человеческую.
А на смену одной беде – друга пришла, горы-то сдвинулись, и открылся проход для воды, сверху один ручеек побежал, второй к нему присоединился. А все ручейки-то с местных ледников, где испокон хозяйничал Чёрный Горный Ветер. Как заслышал он, что приключилось в Солнечной долине, шибко обрадовался. Ему теперь прямой ход к Святому Морю открылся – гуляй-не-хочу, на славном просторе.Раньше-то горы не пускали.
Заметался, в дикой радости, холодный повелитель чёрных, буйственных туч,загоняя в одно стадо все ледяные ручейки. А как загнал, так и бросил в раскрыту долину морозну водицу с гор! Хлестанула вода по новорожденным скалам!С черто́вской злобой да мощью такенной, что на берегу Байкала люди услыхали, как она ревёт: «ГОУ ДЖЕ КИТ!».
С тех пор так её и величают, за звериный нрав, за холодну воду, за чудовищну силу – а переводится это, как - место диавола. Навсегда отсекла вода-бритва покатые спуски, завалила выходы для людей и сокрыла их на веки-вечные в горных убежищах. Забросала землицей да камнями горячий источник надолго.
Одного только не смог Злыдень Чёрный сделать. Давана убить, да покалечить, не сумел. Сноровки, вишь, не хватило.Слишком силён тот оказался, слишком уверен в своей правоте был. Даже для злой, недоброй силы не по зубам оказался…
Выпростал Защитник из-под размокшей тверди грудь, да плечи. Вытянул богатырское тело из Земли. А он хоть и богатырь был не виданный, ан же живой. Силушки много потратил, народец спасая, ран, да ушибов болючих не мале΄нько получил в схватке со стихиями ему не подвластными.
Упал Даван, кровь из ран на Землю закапала, поняла Кормилица, что своё дитя кровью изойти может. Спохватилась, пробила тонкий горячий родничок и омыла, раны Давановы целебной водой. Пока спал обессилевший защитник, раны затянулись, ушибы да ссадины прошли, как само собой. Да только сил-то земля ему не вернула. Прибрал он слегка Солнечную долину, от обломков скал, а с водой уже у него сил справиться не осталось, поднять на место каждый ручеёк - не смог. Пошёл в горы лёг и заснул, каменным сном.
Сила-то что человеку, что богатырю одна даётся на всю жизнь. Один тратит на себя, потихонечку, не обременяясь٭ подмогой ٭ другим. И живёт до΄лгонько, только не помянет потом никто. А ему, как с гуся вода – моя хата, мол, с краю: за-то спал мягко, да ел сладко и детишкам-внучишкам, потомкам до седьмого коленана молочишко с пряниками приберег -от щедрот, под руку загребущую,подвернувшихся. Потому как - всё для себя, да об себе пёкся. Помрёт таким Макаром, а ить не вспомнит ни единый человек его добрым словом. Даже те, кому пряники достались.
А Даван – он всю силу на спасение своих малых братьев не пожалел и чуть не всё отмеренное за раз потратил. Вот и спит с тех пор богатырь сном вековечным, редко восстаёт со своего горного ложа. Только коль велики бедыслучаются. Но с тех пор их сильных то не было. Так пошевелится, малость,во сне. Люди думают – земля трясётся. Ан ить нет, то Даван во сне ворочается. Беспокойно ему спится.
Ты самспать пробовал, когда по твоей рукепоезда ходят? Чего улыбаешься? Али не веришь? Дык, повнимательнее, глянь. Оно конечно лучше сверху…
Вот,в следующий раз, поедешь в Солнечный - полюбопытствуй. А на Солнечной горе, и правда, много можноувидать. Теперча-то, когда там всё раскопали, да настроили всякого, чо не ездить – праздность, да гульба. Хотя водица-то та, лечит знатно.
А главно-то у меня есть такая приглядка٭, что люди в Горе, что напротив возвысилася, до сих пор живут, своей, особли΄вой жизнью. На одной скале – как есть чум, а возле него, то вроде мужчина, то вроде женщина, а то быват и вместе.. Вроде как у очага сидят, то - как дым из верхушки чума пойдёт. На другом склоне, как шаман, то - так встанет, то сяк… Камлает что ли?… Вдругорядь с шаманом-то вроде люди появляются. Но это уже отдельная легенда… Я её тебе в другой разок, коль повстречаемся когда - по-рассказываю.
Тебе-тоуж и собираться пора, согрелся поди, вон и звёзды на небе просве΄ркивают, надобно и Рождество встречать, родныеподи уже все жданки прождали. Заваливай костерок от снежком, да не жалеючи, щедрей набрасывай. Что бы не потревожить сон таёжный. Да топай вниз, по асфальту к Новогоднему. И разумей – думай. Они ить - первостроители-то не глупые люди оказались. Долину Солнечную правильно угадали. Город новый назвали правильно – красиво…празднично…
Апришли погремушные, данепочтением своим и волшебство злое укрепили. Плохое менять надо – Гоуджекит – поменять.
Глядишь… И нрав у реки изменится. А хорошее менять, к чему? Сам догадаешься али легендушку съизнова напомнить?
Ишь, уши какие оттопыренные, знать слух охотничий должон иметь, слушай людей поболе.А сам не погремушничай. Глядишь, конфетки делать научишься. Да и не для себя…
Для людей… Память-то человечья, она запомни – дольше веку будет.
Я то кто? А…Дед Пыхто!
Тут живу.
Всё слышу, всё вижу. Да не всем показываюсь.
Иди ужо, заждались тебя, неслух любопытный!
 
08.01.12г

Ветры да туманы тоже рассказывать умеют, да и делают это мастерски. Вот собрались мы однажды с Ветрами Байкальскими на бережку, костёрчик развели, сели рядком, да и разговаривать ладком начали. Слово за слово, искра за искоркой - вот  и рассказал один из ветров сказку. Не правда и не ложь, а с намёком… Долгие проводы – горькие слёзы, так что слушай да на ус мотай. Я так намотал… теперь  с  вами  поделюсь  тем, что тот ветер говорил…
         Вот странное дело, все думают Байкал – старик седовласый. И откуда взялось представление это, никто не знает. А на самом-то деле Байкал – мужчина видный, молодой да сильный. А история-то эта случилась, когда он совсем молодым был. 
            Высоко в горах девушка жила - сестра Солнца, внучка Ветра. Ну, при таких родственниках красавицей быть просто полагается. И влюбились они друг в друга. Как водится, разрешения у родных на брак попросили, свадьбу весёлую сыграли, жить-поживать стали. Долго жили  они  в любви и  согласии, и рождались у них дети. Много детей родилось. Последней была  девочка, Ангара.... Всех любил Байкал. Всех мать любила, воспитывали в строгости да трудах...
            А дом-то их стоял на самом Севере. Между берегом морским и высокой Лысой горой, прямо напротив восхода. Так вот, как часто случается в жизни человечьей, чужое счастье да любовь злобу и зависть вызывают у тех, кто ни любить, ни трудиться не умеет. И  поселилось напротив их дома, на другом берегу,  зло в виде серого лишайничка. Долго наблюдало за счастливой семьёй, тихонько завидовало из-под камня. Да всё думало, какую бы пакость устроить. Уж сильно не нравился ему весёлый ребячий смех. А ребят-то к тому времени было уж триста шестьдесят пять, и последышек  Ангара в придачу. 
Зло-то само по себе штука изобретательная. И придумал однажды серый лишайник колдовство великое, волшебство пасмурное, необратимое. Поползал по глубинам Земным, зашептал коренья да травы волшебные, сварил зелье колдовское, заполз на вершину Лысой горы, да и обрызгал детей всех зельем. И превратились дети все - от мала до велика- в речки большие и малые.
Рассыпались по берегу Байкальскому,  прижались к Байкалу-батюшке , смешались с его водой и забыли сами себя. Ни один поток-детёныш не миновал отцовской груди. Обхватил всех Байкал руками, да и спрятал в своей таинственной глубине.  Ангара же припала к нему, прям на Севере, и у одной неё разум человеческий сохранился. 
            Я же уже рассказывал, что Байкал может в человека превращаться, вот и у дочери его, Ангары, эта способность была. Спряталась Ангара в глубине Байкала, там и жить стала. 
            Мать-то сильно по детям заскучала. Шутка ли - такую семьищу враз потерять. Долго плакала, сидя на берегу. Стало сильно жалко её деду Солнцу да дядьке Ветру. Посоветовались промеж собой, да и забрали её к себе на седьмое небо, чтоб, значит, сверху всё видно было. Ведь с их высот всё, что на Земле,  иначе выглядит да по-другому и чувствуется. С  тех пор знаком  стало: когда над Байкалом радужные облака появляются – это  мать своих детей навещает, проведывает, приглядывает, как они тут поживают. Но это только присказка, сказка не про это, а про косы Ангары. 
            Так вот…
Стала жить Ангара в подводном доме, в самой глубине Байкала - моря. Долго ли жила при батюшке - кто  скажет: время, как вода, течёт безостановочно. Росла Ангара, отцу помогала, хорошела на глазах. Сама-то стройная, высокая, лицом белая, со льдисто-голубыми глазами, с бровями вразлёт.
А косы у неё были знатные, от матери по наследству достались. Золотистые, мягкие, густые и тёплые даже на ощупь, изнутри светящиеся. Одно слово – солнечные косы. А уж длинные - ни в сказке сказать, ни пером описать. Две служанки за ней эти косы носили. Отец-то в дочери души не чаял. Каждое движение стерёг. На сушу редко отпускал. Всё боялся дурного глаза.
И вишь – не зря. Выросла Ангара, пора подошла семью заводить. А где  жениха под водой сыщешь? Вот однажды отпросилась на встречу с матушкой, а матушка-то припозднилась: видать, дела какие-то небесные были  неотложные. Села Ангара на вершину Лысой горы и стала матушку ждать да вдаль глядеть.  
И увидала она там  своё счастье – богатыря Енисея. Услыхала его песни, что Ветер донёс. И вздрогнуло сердце девичье, и льдинки в глазах растаяли. Как водится, повидалась с матушкой, домой вернулась, рассказала отцу об увиденном.
Как представил Байкал, что уйдёт от него дочь в края далёкие, за горы высокие, застонал тяжким стоном, всё нутро его воспротивилось, запретил Ангаре даже думать о том, чтоб уйти из отчего дома.
А характер у него всегда был крут. Уж если что решит – вспять не поворо΄тит. Запечалилась дочь, загоревала. Ходить по дому стала тихо, улыбаться редко, а смеяться перестала вообще. Убеждали отца и Солнце, и Ветер, и мать  отпустить дочь на волю из морского дома. Но Байкал с места не двинулся. Упёрся: нет, и всё тут! А Ангара-то шибко печалится, всё бледнее да слабее с каждым днём.
 
Но у настоящей-то любви всегда находятся добрые помощники. Собрались Ветры Байкальские на совет и приняли решение - помочь Ангаре добраться до любимого. По осени дело было. Дунули они все разом в разные стороны - вода-то и расступилась, и побежала Ангара по дну морскому к южному берегу. А Байкал, запертый ветрами, догнать не может, лишь за косы схватил и не пускает. Рвётся Ангара что есть силы, ветры ей помогают, в спину подталкивают, да как оторвёшься, если тебя за две косы сам Байкал держит? Разве, что голову с плеч снять. Глянуло Солнце на эту картинку, головой покачало да огненными ножницами и обрезало сразу обе косы.
Словно птица, сорвалась Ангара, прямо на волну прыгнула и по воде побежала вперёд, а Байкал следом бежит косами машет, запутался, запнулся, упал, тут его волной накрыло и понял он: не догнать ему дочери. Схватил первый камень, под руку попавшийся, и бросил вслед, да не попал. Захлестнула волна байкальская камень, скрыла в пучине.
А Ангара-то уже на берег выскочила. Второй камень вслед ей метнул - и опять неудачно: земля раскололась, и Ангара обратилась в воду светлую и прямо по расселине  побежала от Байкала в ту сторону, где песня богатыря Енисея раздавалась.
 
Ни  с  чем остался  Байкал, только   косы   золотые  Ангары  в  руках. Швырнул он их с  досады  одну- на самый   север, другую- на юг. И легли  они  песком  золотистым в  воды  Байкала...
Одну  прозвали  Ярками, потому как на восходе солнца, как золотая, светится; а вторую - Култушной, потому как через неё вода трёх рек в Байкал втекает и моет золотистый песок Култушной косы. И никто ведь не знает по сию пору и даже не задумывается о том, что Ангара-то начало берёт на Севере Байкала, а вытекает на Юге. 
            Вот так и у нас людей бывает. Нет, чтоб ребёнка с добрым сердцем отпустить по его человечьей дороге - так же камни бросаем вслед,   да за косы хватаем. Если б Байкал был седой да мудрый, как о нём думают, разве же бы он стал держать Ангару? Сам бы русло пробил, чтоб дочь обрела счастье.
Ну да с годами и понял, и успокоился, да толку- то? Ушла дочь единственная от него к любимому…
А встретились или нет, так по карте-то посмотри….
18.06. 2009.

Вот странный народ пошёл… Смотри, вроде и место красивое, и погода хорошая, и вода тёплая, а вокруг - как после войны… Тебе тоже не нравится? И я на это смотрю с грустью. Такое волшебное место замусорили! И как только рука-то поднялась, вернее не поднялась, взять да увезти с собой все эти банки, склянки, пакеты…
Почему спрашиваешь волшебное? Ну, давай, приберём - ка эту полянку, а пока прибирать-то будем, я тебе и расскажу.
…Ну, места-то эти испокон веков эвенкийские. И случилась эта история тогда, когда люди только-только пришли на эту землю. Однако и эвенками ещё не назывались.
Поселилась одна семья на берегу у Байкала. Как полагается чум поставили, огонь зажгли, идола на берегу вкопали и стали жить. Муж - Ыхээ с женой - Ахаа, имена их море до сих пор выговаривает, и дочка -Энгмаа. Народилась у них ещё двое мальчиков – хорошее подспорье в хозяйстве.
Мать с дочерью в чуме хозяйничали, а отец с сыновьями охотой да рыбалкой промышляли. Уважительно к Байкалу, да тайге относились. Идолу своему часто в жертву приносили то рыбу, то свежего мяса кусок, за что и Байкал и тайга гостеприимно встречали добытчиков. И орехов вдоволь давали, и дичина жирная попадалась, и улов из моря добрый привозили.
Росла Энгмаа, подрастали сыновья. Дочь, пришло время, заневестилась. Из соседнего стойбища к себе жениха взяли справного парня, вот только безро́дного٭. Его, вишь, родители погибли в море. Он с малолетства один и остался. Сам себя кормил, одевал – шибко самостоятельный был. А поскольку солоно хлебнул и характером выдался беззлобным, да весёлым. Ну, одним словом, сладились да и справили свадьбу. Как полагается оленя забили, соседей пригласили, отмечать событие начали.
А-и была у них традиция – молодая жена перед свадебной ночью на закате дня должна была жертву идолу прибрежному принести и попросить у моря, земли и духов плодородия себе, дабы дети в семье рождались здоровыми, умными и крепкими и не злобли΄выми. Ну, пошла молодая жена с жертвой к идолу, а весь народ-то у чума остался пировать…
Подошла она к идолу, положила перед идолом венок сплетённый из трав луговых, да цветов, разожгла маленький костёр, в него трав пахучих бросила, значит, духам - жертвовать запаха благовонного, подошла к воде и, как полагается в таких случаях, из чашки молока в воду плеснула…
Вот ты пробовал, хотя бы однажды, молоко в воду налить? Я пробовал, преинтересная картина получается - вода-то не сразу белой становится, а струя молока в воде растекается особым рисунком, если понаблюдать, много интересного увидеть можно: и картины, и людей, и цветы и много чего несказанного…
Вот она села и загляделась на то, как молоко в воде растекается - то. А вода, вишь, её и отразила. Ушла она с берега, а отражение-то в воде и осталось, поскольку вода хранит отражение долго, если не навсегда, точно не скажу…
Сколько с того времени прошло лет, я уже и не ведаю. Думаю, что не так уж и мало. Семья прибавляться стала. У молодых-то уже парочка сыновей вокруг чума забегала.
 
А в высоких снежных горах жил тогда, да и поныне живёт, наверное, Чёрный Горный Ветер. Вот…
По каким-то делам своим летел он над Байкалом. И, поди ж ты, зоркий какой, углядел в воде Байкальской отраженье молодой Энгмыы. Так не сказал же я, какая она была красавица. Две косы, каждая в руку толщиной, темные с рыжинкой, наземь ложились. Лицо белое скуластое, глаза как вода Байкальская в полнолуние, брови как два чаячьих крыла, а на щеках смешливые ямочки. Хороша была и собой, и характером. И строгая, и терпеливая, и работящая, и весёлая, и руки у неё были проворные да умелые. Так вот, увидел Черный Горный Ветер её отражение и, понравилась ему молодая женщина.
Прилетел он к себе на снежную холодную вершину, влетел в дверь своей пещеры и задумался – пусто вдруг ему показалось, одиноко. И решил он умыкнуть к себе в горы молодую хозяйку. Не сразу, вишь, а время выждал. Ушли мужчины на охоту, старая мать в лес по ягоды собралась, а молодую хозяйку с детьми за чумами присматривать оставили. Дело-то к осени было. Как раз утки в стаи сбивались.
Взяла молодуха малышей, да пошла на берег моря, посмотреть как утиные стаи облётываются. Сели на бережку, костёр развели, чай поставили, да на небо сидят и поглядывают. Вдруг, откуда ни возьмись, на своём чёрном облачном скакуне с развевающейся лохматой гривою , огромный и страшный налетел Чёрный Горный Ветер, схватил женщину, кинул поперёк седла и начал разворачивать коня. Мальчишки-то сначала перепугались, а потом вслед за матерью кинулись. А хитник٭ пятками коня пришпорил, да и начал скакать с вершины на вершину, только и успели мальчишки уцепиться за хвост скакуна. Так, что увёз с собой Чёрный Горный Ветер не только женщину, но и детей её.
К вечеру вернулись домашние в чум, а там уже и очаг погас. Кинулись искать в разные стороны – ни следов, ни эха, только на берегу Байкала идол на бок поваленный. Загоревала семья. А ведь полнолуние как раз было. В это время на Байкале часто чудеса случаются. Услышал Байкал, Земля Байкальская и Духи места, как горюют люди на берегу и превратили два чума, вместе с их обитателями, в две горы Слюдянские, а слёзы, что капнули из глаз старой женщины, обратились в два Слюдянские озера. Слёзы мужчин не выплаканные внутри горы Слюдянской стали прозрачной слюдой… Вот так то и бывает подчас в жизни, не знаешь, где найдёшь, где потеряешь….
А радости – хитник Чёрный Горный Ветер, с той добычи не получил. Идол, которого он уронил в спешке, шибко на разбойника – то рассердился. Превратил женщину и детей её в речку Слюдянку и побежала она с его холодной горной вершины, взяв за руки своих детей к берегу родному и принял её Байкал, как хозяин гостеприимный. Вот поэтому воды речки Слюдянки и Слюдянских озёр особо прозрачны и чисты и силу имеют необыкновенную. Если на рассвете в Слюдянском озере искупаться, да желание загадать, чтобы ребёнок у тебя родился - даст тебе сила материнских слёз право на рождение новой жизни.
Вот вишь, какая история. А пока рассказывалось и на полянке чисто стало. Спрашиваешь, что с Горным Ветром стало? А что с ним станет? Так и мыкается один одинёшенек по снежным, да холодным горам. И нет ему нигде ни приюта, ни покоя, ни ласки, ни тепла, ни любви, ни радости. Слышал, как в ноябрьские вечера за стенами завывает? Так это он, ищет сбежавшую от него Энгмуу, а найти не может.
Укрыл всех Байкал надёжно от завистливых взглядов. Байкал тайны хранит умело, и людей хранит, тех которые ему добрыми соседями бывают. А эти, которые тут намусорили, разве добрые, да и соседями их не назовешь, да и людьми тожеязык не повернётся называть. Вот и сердятся и Байкал, и Земля и Духи и хранят свои тайны от нас – растрепух٭, недотёп٭, неумех…
Откуда узнал всё это – то? Дак по осени вот так же дело было, сидел я как то на Слюдянском озере. Уж горы то снежком запорошило, а здесь самая что ни есть золотая осень. Сижу значит, на закат смотрю, как солнышко за гору садится, а потом , вижу отражение горы Слюдянской, в воде вроде как на лежащую на боку женщину похоже. Стал приглядываться повнимательнее и открылось мне то, что тебе вот сейчас рассказал.
Сентябрь 2008 года.

Интересно, сам прочту вам, или так и не увижусь с вами, внуки мои, правнуки, байкальчата?
Для вас, чтобы вы знали, что видел я и слышал, записываю я свои не придуманные сказки. Для вас – пушистики. Знаю, что вы будете умными, добрыми и правильно поймёте всё, о чем я буду рассказывать. А если вам кто-то их читает, или уже сами это делаете, это значит мы - вместе. И это огромное счастье, моя сбывшаяся сине-голубо-розово-зелёно-жёлтая мечта. Ну, так или иначе, расскажу историю эту.
Было это, когда богатырь Дабан в горный перевал обратился и лесом оброс. Между двумя Гоуджекитами жил в тайге охотник с дочерью. Имя охотника забылось, а вот имя дочки его люди помнят до сих пор. Жена у охотника в родах умерла. Оставила мужу дочь и тихо ушла к праотцам. Так и стал охотник с дитём в тайге жить, имя дал ей мягкое, шелковое – Тыя.
По началу-то трудно конечно пришлось. Ещё бы, грудной несмышлёныш на руках, ну ничего, сметливым оказался папаня. Орехов набьёт кедровых да стланниковых, вылущит, перетрёт, кипяточком запарит, процедит через тряпочку – чем не молоко? Так и выпоил девчушку. Потом конечно полегче стало, птичьим мясом подкармливать начал. А уж как зубы прорезались, да на ноги встала Тыя – так и совсем облегчение пришло.
Росла девочка здоровенькой-крепенькой ясноглазой да улыбчивой. По хозяйству отцу рано помогать начала. Рыбу-ли засолить, одёжку постирать-подлатать, ужин сгоношить – всё у неё легко получалось, с песней да со словом весёлым.
Вытянулась, как рябинка на речном берегу. Косы золотистые, глаза как поспевшая смородина после дождя. Вот уж охотник, глядя на нее, подумывать начал, где в тайге такой красавице жениха найти. Да только судьба-то по своему, распоряжается.
Ушёл однажды отец на охоту в дальнее зимовьё, на соболёвку. А соболевать лучше в декабре-январе, так как у соболя в это время мех ценнее всего. Да с промысла вернулся раньше времени и не один, а с гостинчиком. Этот гостинчик на лыжах лежал в медвежью шкуру закутанный. Занёс в дом, развернул – дочь аж руки уронила. Лежит на шкуре юноша – бледный, ни кровиночки в лице, а волосы на голове от шеи до висков с кожей от черепа оторваны. Сразу видно с хозяином тайги в недобрую минуту встретился. Год тот скудный на урожай таёжный выдался, вот и бродил видимо медведь в поисках пропитания.
Засуетилась Тыя возле раненого. Положили на лавку, раны отваром травяным промыли. Отец взял иголку, да жилами тонкими изюбриными сорванную кожу пришил. Стали ждать.
Страшнее раны нет, когда медведь с головы кожу снимет. Тут редко кто выживает. Юноша без сознания неделю пролежал. Отец с дочерью надежду уже потеряли, думали, что похоронить придется.
Да видно сердце у парня крепкое оказалось. Пришёл он в себя, глаза открыл, пить попросил. Вот уж обрадовались Тыя с отцом! Отец швы снял, дал Тые указание, как лучше кормить, да чем поить. И в горы подался. Соболишки ждать не любят, пропустишь сезон и остался без заработка, поскольку соболь Баргузинский это мех ценный, дорогой. Основной заработок от него, а не от копеечных белок да зайцев.
Осталась Тыя за юношей ухаживать. Дело-то молодое. Познакомились, звали его – не поверишь! – Яты, родом он был из хамагиров, по принадлежности – охотник, но морской.
На нерпу охотился на Байкале. А в лес его беда загнала – мать, вишь, занедужила, срочно потребовалось медвежью желчь достать. Вот он смолоду-сгоряча один за медведём и рванулся. Да без опыта на него и попал. Приглянулся Тые Яты, но виду она не показывает, живут поживают… Он потихоньку подниматься начал, по хозяйству помогать – воды, там, с речки наносить, дров наколоть. Вечером у печки сядут, между делом разговоры разговаривают, смеются по пустякам, так уж и зима к исходу подошла. Совсем здоров стал Яты, чаще стал задумываться о чём-то, замолкая иногда на полуслове.
А Тыя к тому времени поняла уже, что приросла сердцем к спасенному и никто ей в жизни не нужен кроме него, не сможет она жить без глаз этих янтарных, солнечных под прямыми бровями, без голоса этого мягкого, как кедровый шум. Признаться бы ей, может иначе бы всё обернулось ? Кто его знает?
Да гордость куда девать? Молчала, таилась…
А в одно утро исчез Яты. Проснулась Тыя. Окликнула…
А его и след простыл. Только коготь убитого шатуна со шнурком на лавочке у стены дома лежит. Как прощание не сказанное.
Полыхнуло огнём сердце девичье. Закричала она так громко, что эхо в горах раскатилось, камни с гор посыпались. Руки к небу вскинула, взмолилась всей силой души девичьей. Проснулся от сна вековечного Дабан, принял к сердцу горе Тыино. Ударило в нем сердце каменное раз, другой, третий и стала девушка ледяною горною рекой. Слились в месте, где она стояла большой и малый Гоуджекит, снесли дом охотника и побежала Тыя догонять своего Яты. Да так и не догнала, уткнулась в грудь Байкала и растворилась в нем горе-обида.
Тыя так и течет по сию пору. Отец ее тоже недолго после этого прожил, сел на берегу дочери-реки, да так и остался сидеть. Скала возле реки есть – если посмотреть по пристальней, хорошо видно – старик сидит, пригорюнился. А у ног его рябинник вырос, кудрявый, веселый, щедрый на ягоду. Будто дочь старика успокаивает …
Всем хороша Тыя-речка. И быстра, и чиста, и красива во все времена. Но до сих пор помнит она прошлую обиду, которую может по неразумности, а может по неопытности нанес ей юноша Яты. За двадцать лет, что живу я в городе Северобайкальск, в Тые тонули только мужчины, юноши и мальчики. Ни одной женщины Тыя себе не взяла. У старожилов расспрашивала – они тоже не помнят, чтобы женщины тонули.
Помнят обиды реки.
Весной, когда первые промоины на перекате появляются, можно услышать, как вода ледяная зовет: «Яты, Яты…». Может, если бы вернулся он, да повинился, помягче стал бы норов у реки?
Как ты думаешь?
 
Июнь 2006. Зимовье, устье реки Езовка, Баргузинский заповедник.

Еще одна есть история. Её я от травы узнал.
Вот спроси меня: «Чем пахло твое детство?». И я отвечу: «Оно пахло богородской травой…».
А почему?
Потому что родился и вырос я в Забайкалье, в Чернышевском районе. Места там степные, богородской травы много, ее еще чабрецом называют. Травка эта не только пахучая, но и полезная, говорят от ста болезней помогает. А растет чабрец семейственно – подушками и перинами. Упадешь на такую головой и как в раю. Запах светлый, легкий, радостный. А-и уснешь,голова не заболит, как от запаха багульника свинячьего.
Так вот, оказались мы однажды на Ольхоне. Знаменитый остров на Байкале. По нашим делам, по театральным. Там фестиваль случился. Пофестивалили конечно, получили тырок от московских знаменитостей, поогорчались. Да долго я огорчаться не умею. Тем более, что Ольхон место интересное, скала там есть, местные Шаманкой называют.
Ну и пошел я однажды с горя ее разглядывать. С одной стороны зашел – живописная такая, вроде как и не природой сделанная. С другой посмотрел – есть в ней что-то притягательное; с третьей начал заходить и обнаружил на склоне холма перину богородскую – здоровая, больше моего роста. Вспомнил детство, черновик с ручками и почеркушками отложил, завалился на спину, руки за голову, глаза в небо. Благодать полная… И, ну их, москвичей оттопыренных, не стоят они никакого огорчения!
Лежу, в небеса взглядом вникаю. Мысли в голове стройные, спокойные, изящные. Чувствую, как в детство возвращаюсь – такая же свежесть ощущения, взгляда…
Голову повернул, а Шаманка передо мною, только скалы меняются на глазах, как картины одна за другой, да интересно так, даже и звуки появились. Вот что увиделось мне на той чабрецовой перине...

Жили буряты на мысу у Бакала – моря, в то время Ольхон еще островом-то не был. Была на полуострове гора - Жима называлась. Она и теперь так зовется. На горе той окрестные шаманы посвящение принимали. Ритуал тот особый, таинственный. К горе в этот момент подходить и то нельзя было. Поднимались на гору чуть не целый день, уж очень трудна дорога к вершине, на вечерней заре начинали камлать, шаманить значит, и так до утра, а с первыми лучами солнца появлялось божество Байкала – Угутэ-Нойн и наделяло начинающего шамана даром, а бывало и отказывало.
Так вот в улусе этом родилась девочка необычная. Еще при родах странность случилась: как только дитя закричало, опустились у жилища ворон чёрный и лебедь белый. Ворон каркнул, а лебедь курлыкнул. Мать перепугалась, повитухи остолбенели. А птицы посмотрели в дверь и посмотрели в разные стороны. Повитухи подхватились, давай дитё обмывать-заворачивать, мать успокаивать. Только этим странности не закончились. Заплачет девочка, птица откуда ни возьмись прилетит – запищит-зачирикает, девочка и плакать забудет. Слушает, будто понимает, о чем птаха толкует ей. Со временем все привыкли к этим странностям, перестали замечать.
А девочка росла: из младенца выросла в озорницу-шалунью, из шалуньи вытянулась в голенастую цапельку, а уж из цапельки превратилась в журавушку. Стройная, ладная, на руку работящая, на язычок острая, на ногу лёгкая. Вот и время пришло спутника выбирать. Многие на неё поглядывали. Да она посмотрит, плечом поведет, словом как бритвой резанет да и уйдет посмеиваясь.
Всё бы ничего, да гроза однажды случилась. Проснулись все, вскочили с постелей – так громыхало-полыхало! Мать спохватилась, а дочери то в доме нет, весь улус обыскали – не нашли, на берег побежали – не видать!
Утро наступило – по всей округе пошли искать с собаками – никаких следов. Мать так убивалась - аж смотреть больно было. День искали, два, три, на четвёртый перестали… Решили – в море утонула. Оно ведь бывает и навсегда к себе забирает.
А ведь вернулась она! Через неделю ровно и появилась. Только узнать её стало трудно. Она ведь бурятка была - смуглая-кареглазая, с темными косами до колен. А пришла кожей белая, как берёзовая кора; одна коса чёрная стала, как вороново крыло, а вторая белая, как лебяжье; глаза тоже изменились – радужки – одна половинка чёрная, вторая – зелёная. Разноглазые люди-то бывают, но чтобы оба глаза двухцветные! Тут, кто хочешь забоится. И наряд на ней подстать изменениям – кожаная рубаха до колен, штаны кожаные широкие, и́чиги٭ на ногах, а на отвороте у ичигов когти медвежьи; по подолу рубахи перья ворона; по рукавам – лебяжий пух, а на голове шапочка из богородской травы сплетённая.
Мать в обморок повалилась, а дочка к матери подошла, с земли подняла, родных молча оглядела, что-то матери на ухо сказала и ушла прочь от жилья.
На самом краю, далёконько от людей жить стала. В пещере внутри скалы береговой.
Сильною шаманкою она вернулась. С даром необычным. И зло умела отвести, и будущее рассказать и болезнь прогнать, и в охоте помочь, и даже с погодой управиться, если засуха или дожди через край. Местные-то шаманы её поначалу не принимали. Да деваться-то некуда, коли уж сильнее она и на деле это доказала.
Так бы и шло все чин-чинарём. Да в жизни нашей много зла да зависти, от них и беды наши. Полюбилась шаманка богатею одному и стал он её добиваться. Чего-то только не делал он, какими только подарками не одаривал! Да всё без толку.
А ещё в неё влюблён был сосед – охотник молодой, жилистый, сметливый; глаз орлиный, рука медвежья. Но охотник понимал, что не будет им счастья человеческого. Приносил когда-никогда дичины. В пещере ей какую-никакую обстановку справил, очаг сложил.
А богатей, тем временем надсажа΄ется, понравиться изо всех сил пытается. Уж так ему, невмоготу как хочется, покорить шаманку.
А когда понял, что добром да уговорами не возьмёт своё, замыслил чёрное дело. Собрал тринадцать чёрных шаманов и попросил у них помощи, награду в случае успеха огромную пообещал и задаток каждому дал.
Выбрали они ночь потемнее, и пошли на Жиму творить чёрное камлание, а богатей у скалы притаился. Как увидел зарево шаманского костра, ворвался в пещеру, схватил Шаманку, а у неё сил сопротивляться нет!
Кое-как вырвалась она из цепких рук, криком позвала во весь голос на помощь, а он догнал её. Ещё пуще борьба завязалась, чувствует Шаманка не справиться ей одной! Обратилась она к Байкальскому Угутэ-Нойну. И в это мгновение рухнул на спину обидчика камнем орёл, схватил когтями за голову, как ножами лицо располосовал, в глаз клюнул – глаз напрочь вышиб. Богатей нож выхватил – хотел орла ударить, и тут содрогнулась земля.
Упал богатей на землю и видит – засвети΄лось море светом белым, будто в каждой волне по луне, и вышли на берег тринадцать белых шаманов, за спиною у Шаманки встали, а орёл в охотника-соседа превратился. Стоит рядом с Шаманкой кулаки сжимает. Тут раздался грохот да гром, от которого у всех сельчан уши заложило, превратился богатей в песчаное чучело, ветром его по берегу понесло, а вместе с ним и богатство его, и черные шаманы в песок превратились. Целый пляж длинный-длинный до сих пор за утёсом лежит. Такого песка на знаменитых пляжах нет.
А Шаманка с охотником в скалу ушла. Вход в пещеру закрыла, один только коридор узкий оставила, по которому можно в одном конце скалы войти, а в другом выйти. В лунную, летнюю, тёплую ночь можно услышать, как Шаманка с охотником разговаривают, смеются, а то и песню поют. Это добрый знак.
Шаманка и охотник по сию пору живы. Время от времени орел над Ольхоном парит, ольхонцы говорят – он защитник острова. А Шаманка по острову прохаживается, присматривает за порядком. Если плохо вёл себя гость ольхонский – жди неприятностей. Если гость чтит землю – поможет тебе шаманка обязательно, да и ватага её тоже в долгу не останется.
Вот сам посуди, в музее Хужирском однажды не так как надо положили шаманкино нагрудное украшение, так витрина взорвалась, а все, что в ней было будто взрывом расшвыряло по залу. Осерчала Шаманка. Порядок любит.
Много конечно есть легенд о Шаманке. Которая из них правдивее, не мне судить. Да только своими глазами я Шаманку с охотником видел и тринадцать белых шаманов за ее спиной. А с тех пор, как побывал я на Ольхоне, стало мне везти. Не то, чтобы по глупому, а серьезно – по большому счету.
Закончилась история так: застыла последняя каменная картина. А я опомнился, смотрю уже солнце село, по скале тени ползут. И, слышу, поет кто-то, да так славно на два голоса. Женский - высоко, чисто мелодию выводит, а мужской аккуратно, бархатисто подхватывает. И так мне хорошо стало, что простил я на веки вечные этих глупых москвичей.
Вот такая вот история … Верить-не верить решай сам. А я за что купил, за то и продаю.Проверить хочешь, поезжай на Ольхон, найди ту перинку, да и полежи на ней часок. Может и сам увидишь чего-нибудь…
 
Июнь 2006. Зимовье,
устье реки Езовка, Баргузинский заповедник.