легенды сказания байкала
БАЙКАЛИНКИ
"Откуда появился Байкал"
По одному из преданий, земля в этом месте содрогнулась, появилась трещина с пылающим в ней огнём. Люди стали молиться, и небеса их услышали: вода затопила огонь, образовав озеро.
По одному из преданий, земля в этом месте содрогнулась, появилась трещина с пылающим в ней огнём. Люди стали молиться, и небеса их услышали: вода затопила огонь, образовав озеро.
Смотри, смотри... Когда ещё такое чудо увидишь-то?! Да, прислушивайся повнимательнее. Слышишь, как Он слова-то выговаривает, вышёптывает, выплёскивает, выбулькивает? Это тебе не современное хухры-мухры, эта дре речь древняя. Не всякий в неё вникнет, да разберёт...
Меня вот часто спрашивают, откуда, мол взялось чудо такое, как наш Байкал? У каждого народа-то своя легенда на эту тему есть. И у бурят, почти у каждого рода; у эвенков опять же; даже у китайцев и у тех утех найдётся, что о Нём рассказать. А я вот придерживаюсь мнения другого. В каждой сказке о том, как появилось это море Святое, только крупица правда есть, остальное выдумки человеческие, ну для связанности иногда; иногда для красного словца; иногда для придания самим себе значимости - мол мы не простые мы люди, а во какие! Но всё это присказки - сказка-то впереди...
А дело на самом деле было так... Случилось это в те времена, когда и людей ещё на земле было мало и климат другой был и на теперешнюю Земля мало походила.... А жили в то время на земле Боги. Могучее племя, своенравное, да характерное. А у Главного-то Бога было любимое создание, хрупкая, нежная, способная любую ссору, распрю, или склоку прекратить. Создание это похоже было, на нонешнего мотылька, только такого огромного, что если крыльями взмахнёт все забияки, как пылинки разлетаются. Крылья у него были голубыми, как весеннее небо, на них крапинки золотые да серебряным узором по краю отороченные. А снаружи, как серебряные сумерки, если крылья сложит, так и не заметишь вечером, после заката. И так любил Главный Бог своего Мотылька- миротворца, что сердце бы отдал за него, миров не пожалел... Где пролетал этот мотылек, там всё было солнечно, и гладко. Старые деревья молодели, звери плодились, кустарники цвели и плодоносить сразу начинали. Одни- то словом не мотылек это был, а создание мир несущее, мир творящая, мир хранящая. Долго ли коротко, ли длилось божественное благоденствие, но случилось в Божественно Земле событие. Шалопай какой-то божественный, пошутить решил и самый крупный камень из короны Главного Бога вынул, да и закинул на небо. Камень -то вспыхнул и стал Солнцем, проснулись Боги от ярчайшего света, руками заплескали, закричали, засуетились. Раньше то Солнышко такое яркое и жаркое. А тут будто дровец в печку кто подбросил не рассчитывая. В общем началось большое разбирательство между Богами, чьих это рук дело. Все кричат всё кричат голоса не жалея, руками машут, отнекиваются кто как может, а Главный Бог смотрит грозно на это дело сверху, глаза аж искрами сыплют от гнева, сердце в груди стучит, так что земля под ногами божественными подданных подпрыгивает. Так разгневался Главный Бог, на всю эту катавасию несуразную, да недостойную, что закричал на Богов голосом ревущего океана, вынул из-за пояса длинный, востренький кинжал, которым разные безделки для себя выстругивал, да замахнулся на скандалистов рукояткою... А мотылек-то рядом летал... Не рассчитал разгневанный Бог замах и лезвием мотылька -то равнёхинко на двое разполовину. Мотылькова кровь на землю капнула. Твердь земная содрогнулась, а капля малая этой крови прожгла в земле огромную впадину, в которую упала половина мотылька, равнохонько, как в форму, точно в домовину приготовленную по мерке. Распустились в ужасе Боги, в стороны отпрянули, застыли, закаменели. Главный Бог от горя голос потерял, подхватил вторую половину мотылька на лету, к груди прижал, да поздно. Сделанного уже не исправишь, и божественной силы не хватило, чтобы любимое создание оживить. В великой Главный Бог над распластанной на земле половиной самого мирного своего создания. Катились- падали Божественные слезы на крыло одинокое; скатывались в его твердое ложе, а тело мотылька такое тяжелое оказалось, что под ним твердь прогнулась, как мягкий воск под горячим. Всё глубже уходило в твердь земную половина упавшая...
От великого горя Главный Бог потерял покой, жизнь и та по-другому пошла. День поделился с ночью, твердь с воздухом, огонь с водой, зло с добром, правда с ложью... Неуютно стало жить Богам на Земле, ушли они в горные выси чтобы сверху смотреть на дело рук своих. Землю- людям оставили. А мотылёк в Святое море обратился, с чистейшею водою, потому как в нём Слёзы Главного Бога всё ещё плещутся и плескаться будут вечно. Море-то потому и непростое, великая в нем красота заключена, великая тайна, могучая сила идет от половины мотыльковой, которая дном Байкало - моря стало. Вторую половину на небо забрали, в память о любимом создании, подвесили на хрустальную нить в прозрачном ковчежце.
Вот и суди сам, к чему может привести простая шутка. Один неизвестный пошутил, другой на шутку рассердился.... А пострадал невинный... Жизнь конечно мудрая, она всё на места расставила. Боги ушли, дар Божественный нам оставив. И смотрят теперь сверху, как мы им распорядимся...
Откуда я это знаю? Дак походи у моря послушай, не то ещё услышишь. Русским языком же говорю, море-то говорит! Да видно не всякому дано дано его слышать... Мне вот -дано. Потому и говорю тебе, шути да миру шуткам -знай особливо здесь, у Байкала- моря. А не веришь, так возьми, не поленись очертания моря разверни-ка зеркально и увидишь- как есть -вылитый мотылёк!
Автор: Татьяна Ветрова, член Союза писателей России.
Меня вот часто спрашивают, откуда, мол взялось чудо такое, как наш Байкал? У каждого народа-то своя легенда на эту тему есть. И у бурят, почти у каждого рода; у эвенков опять же; даже у китайцев и у тех утех найдётся, что о Нём рассказать. А я вот придерживаюсь мнения другого. В каждой сказке о том, как появилось это море Святое, только крупица правда есть, остальное выдумки человеческие, ну для связанности иногда; иногда для красного словца; иногда для придания самим себе значимости - мол мы не простые мы люди, а во какие! Но всё это присказки - сказка-то впереди...
А дело на самом деле было так... Случилось это в те времена, когда и людей ещё на земле было мало и климат другой был и на теперешнюю Земля мало походила.... А жили в то время на земле Боги. Могучее племя, своенравное, да характерное. А у Главного-то Бога было любимое создание, хрупкая, нежная, способная любую ссору, распрю, или склоку прекратить. Создание это похоже было, на нонешнего мотылька, только такого огромного, что если крыльями взмахнёт все забияки, как пылинки разлетаются. Крылья у него были голубыми, как весеннее небо, на них крапинки золотые да серебряным узором по краю отороченные. А снаружи, как серебряные сумерки, если крылья сложит, так и не заметишь вечером, после заката. И так любил Главный Бог своего Мотылька- миротворца, что сердце бы отдал за него, миров не пожалел... Где пролетал этот мотылек, там всё было солнечно, и гладко. Старые деревья молодели, звери плодились, кустарники цвели и плодоносить сразу начинали. Одни- то словом не мотылек это был, а создание мир несущее, мир творящая, мир хранящая. Долго ли коротко, ли длилось божественное благоденствие, но случилось в Божественно Земле событие. Шалопай какой-то божественный, пошутить решил и самый крупный камень из короны Главного Бога вынул, да и закинул на небо. Камень -то вспыхнул и стал Солнцем, проснулись Боги от ярчайшего света, руками заплескали, закричали, засуетились. Раньше то Солнышко такое яркое и жаркое. А тут будто дровец в печку кто подбросил не рассчитывая. В общем началось большое разбирательство между Богами, чьих это рук дело. Все кричат всё кричат голоса не жалея, руками машут, отнекиваются кто как может, а Главный Бог смотрит грозно на это дело сверху, глаза аж искрами сыплют от гнева, сердце в груди стучит, так что земля под ногами божественными подданных подпрыгивает. Так разгневался Главный Бог, на всю эту катавасию несуразную, да недостойную, что закричал на Богов голосом ревущего океана, вынул из-за пояса длинный, востренький кинжал, которым разные безделки для себя выстругивал, да замахнулся на скандалистов рукояткою... А мотылек-то рядом летал... Не рассчитал разгневанный Бог замах и лезвием мотылька -то равнёхинко на двое разполовину. Мотылькова кровь на землю капнула. Твердь земная содрогнулась, а капля малая этой крови прожгла в земле огромную впадину, в которую упала половина мотылька, равнохонько, как в форму, точно в домовину приготовленную по мерке. Распустились в ужасе Боги, в стороны отпрянули, застыли, закаменели. Главный Бог от горя голос потерял, подхватил вторую половину мотылька на лету, к груди прижал, да поздно. Сделанного уже не исправишь, и божественной силы не хватило, чтобы любимое создание оживить. В великой Главный Бог над распластанной на земле половиной самого мирного своего создания. Катились- падали Божественные слезы на крыло одинокое; скатывались в его твердое ложе, а тело мотылька такое тяжелое оказалось, что под ним твердь прогнулась, как мягкий воск под горячим. Всё глубже уходило в твердь земную половина упавшая...
От великого горя Главный Бог потерял покой, жизнь и та по-другому пошла. День поделился с ночью, твердь с воздухом, огонь с водой, зло с добром, правда с ложью... Неуютно стало жить Богам на Земле, ушли они в горные выси чтобы сверху смотреть на дело рук своих. Землю- людям оставили. А мотылёк в Святое море обратился, с чистейшею водою, потому как в нём Слёзы Главного Бога всё ещё плещутся и плескаться будут вечно. Море-то потому и непростое, великая в нем красота заключена, великая тайна, могучая сила идет от половины мотыльковой, которая дном Байкало - моря стало. Вторую половину на небо забрали, в память о любимом создании, подвесили на хрустальную нить в прозрачном ковчежце.
Вот и суди сам, к чему может привести простая шутка. Один неизвестный пошутил, другой на шутку рассердился.... А пострадал невинный... Жизнь конечно мудрая, она всё на места расставила. Боги ушли, дар Божественный нам оставив. И смотрят теперь сверху, как мы им распорядимся...
Откуда я это знаю? Дак походи у моря послушай, не то ещё услышишь. Русским языком же говорю, море-то говорит! Да видно не всякому дано дано его слышать... Мне вот -дано. Потому и говорю тебе, шути да миру шуткам -знай особливо здесь, у Байкала- моря. А не веришь, так возьми, не поленись очертания моря разверни-ка зеркально и увидишь- как есть -вылитый мотылёк!
Автор: Татьяна Ветрова, член Союза писателей России.
"Сказка о Белой Бабе"
В каждом детском лагере всегда жили и до сих пор живы истории о приведениях.
В каждом детском лагере всегда жили и до сих пор живы истории о приведениях.
На Байкале сказки по берегу ходят, слыхивали ли? Да, правду говорю, успевай только здоровайся, да запоминай. Вот сказка есть про мечты деревьев, как их простому человеку узнать можно; да про горячий источник в Дзелинду легенда есть; про Поющие Пески; да много чего рассказать-то можно, расскажу ещё, придёт время.
А сегодня хочется припомнить одну легенду- сказку, а может и были рассказать. А уж что это- сами с усами, разберетесь.
От Северобайкальска неподалеку есть база летнего отдыха, «Радуга» называется. В дни летних каникул там наши бамовчата отдыхают, сил и впечатлений набираются. Так вот, не знаю уж когда, а появилось в лагере поверье, что в полнолуние на берег, по луной дорожке, приходит белая женщина и заглядывает в ночные окна корпусов.
Я сначала думал шутки это - вожатые занозистых воспитанников припугивают, чтобы ночью спали, они носились по лагерю, как юные партизаны, да не визжали, как поросята недорезанные. Вожатым- то тоже спать хочется, люди ведь!
А детки у нас, что там Карлсон, все как есть с моторчиками. Ни уёму, ни укороту.
Бывало и я, как вожатствовал, тоже этим занимался. Пока с белой женщины, или, как ребятишки её называют - Белой Бабой, нос к носу сам не столкнулся. С тех пор не пугал ни разу так, а только этот случай рассказывал. Ничего, помогало, успокаивались самые буйные. В общем, что видел, то и пою, как бурятский пастух в степи.
Дело было так. Вокруг базы забор нарошечный, щелисто-щербастый. Заходи кто хочет, бери что хочешь. Местные из Заречного -посёлка или городские гуляки, пошаливают. К девчонкам из старших понаедут, на дискотеку пришлепают или просто где на берегу загуляют - засидятся, одним словом вечерами мы территорию проверяли. Ходили парами, а тут у моего напарника недуг приключился. Заснул он от бронебойной дозы парацетомольчика. Вышел я на крылечко, послушал- вроде тихо. Да ладно, думаю, один пройдусь. Ночь-загляденье лунная, светлая, теплая, Байкал сияет? лунная дорожка широкая да прямая, как лунострада хоть на машине катайся. Дверь закрыл и пошел по территории. К малышам подошёл - четвертому корпусу- тишь, гладь, божия благодать... Умаялись за день - утыркались. К третьему корпусу - там средние - самые попригунчики, шустрики. А- и здесь всё спокойно. К вожатым зашел, чайку хлебнули, за жизнь лагерную словечком перебросились. Пошел к старшим- в первый корпус. Вроде порядок - девчонки негромко хихикают, парни бубукают о своем значит, о мужском. Вожатые на месте. Остались только «Элтэошки». Это наша головная боль - трудятся они в теплицах - летний трудовой лагерь, нам не подчиняются, а школьным директорам. Эти дети взрослее, беспорядков соответственно больше. То пиво им привезут, то девчонки к пацанам из окон сигают - руки-ноги ломают. А мы это дело - расхлебывай. Но вроде и здесь багдадское спокойствие....
Посидел, о вечности подумал, на луну загляделся. Хорошо... Тихо... Спокойно... И вдруг вижу на нижней качели, у костровой поляны, качается кто-то в белом. Сначала подумал вожатому какому-то блажь в голову ударила. Потом смотрю ан нет, незнакомый кто-то. Естественно, пошёл. Подходить начал и стало мне как-то прохладнее. Вроде человек, а вроде и нет. В общем страшновато, но иду, что поделаешь, за детей отвечаем, вдруг перепугает кто? Идти шумно стараюсь, чтобы услышали, значит. Поближе подошел и стало мне уже совсем не страшновато, а по-настоящему жутко. Белая женская фигура сидит на качели, ветра нет, а качеля качается. И вроде как из тумана фигура, только чуть поплотнее и в верхней части голова и плечи светятся померлым светом.
А делать - то нечего... «А» - сказал, говори «Б». Пошёл, доходи. Удирать ещё страшнее. В общем подошел, в шагах в пяти остановился и кашлянул этак аккуратно. Мол: «Тут я...». Она оглянулась...
Бабуля моя в таких случаях говорила: «Батюшки Святы» Вот и вслед за бабулей, да только про себя. Стою, как баобаб, молитвы в мозгах шарю, а они как водится, все запропастились куда-то, будь оно неладно!
А она на меня посмотрела и говорит: «Присаживайтесь». Голос у нее такой плещущий, как тихая волна на мелкой гальке, шепотный голос. Я, на негнущихся ногах, подхожу и сажусь, и чувствую себя абсолютно одеревенелым. Страх во мне тоже в деревянный превратился. Одним словом полная, анестезия. Перед нами картина просто фантастическая- луна, горы, лунная дорожка... Только тарелки с инопланетянами не хватает. Она помолчала и спрашивает:
«Ну что дети спят?»
Я ей отвечаю: «Да, упрыгались».
Вижу смотрит на меня и говорит: «Молодец, не трусливый. Другие - то сломя головы удирали, аж пятки дымились. Ну за небоязность твою, расскажу тебе про себя. Только слово дай, что историю ты запомнишь и рассказывать будешь без вранья, фантазий и преувеличение. Договорились?»
Я сижу головой так киваю, что боюсь, как бы не оторвалась.
Она продолжила:
«Тут неподалёку деревня была, Горемыкино называлась, а до этого на этом месте чум наш стоял.
В этом чуме мы жили с мужем и детьми. Муж у меня был рыбак и охотник, водились и олени у нас - не так чтобы много, так чтобы жить хватало. И были мы счастливы. Муж любил меня очень, а я в нем души не чаяла. Хоть и не принято у нас эвенков на показ чувства выставлять, но не могла я на него без улыбки смотреть. А он меня баловал как мог.
Первый цветок увидит - мне принесёт, первая ягода созреет - мне горсточку в берестяной коробочке, в гостинчик. Великий Отец наш, Байкал, видно тоже радовался с нами. Дал нам сразу двух сыновей. И выносила, и родила я их легко, разве что не с пес-нею. Дети родились под стать отцу жилистье,
подвижные, как бельчата; ловкие, как медвежата; сильные. Отцу рано помогать начали. В три года уже белку на распялку насаживали. Друг с другом не ссорились, не припомню, чтобы обиделись друг на друга хотя бы раз...
Да видно нельзя своего счастья даже солнышку показывать. В Лударе жила еще одна семья эвенкийская. У них было оленей много, а счастья не было. Вот приехал как-то раз сосед к нам и давай просить - отдайте, мол, одного мальчика нам. У нас всего много, а вы трудно живете. И вам легче, и нам веселее.
Рассердилась я, сгоряча много обидных слов соседу сказала, а подарки, какие он с собой детям привез, за порог выбросила.
Уехал он. Нехорошо уехал. Молча....
Надолго у меня заноза в сердце осталась.
Ночами не спала. Все стерегла детей. Да со временем успокоилась. Зажили мирно, дружно и счас-тливо. Детям уже по пятнадцать лет исполнилось.
Совсем большие стали. Отцу в охоте и рыбалке добрыми надёжными помощниками оказались.
Зажили мы еще лучше прежнего. Три охотника, не один; три рыбака - артель.
Как-то раз на празднике летнем, когда все окрестные эвенки вместе на поляне одной собира-ются, встретилась я с лударским соседом. Посмотрел он на меня, нехорошо посмотрел. Упало у меня сердце, а тут сыновья подошли, да повели смотреть на оленьи скачки. Мне бы насторожиться, да проглядело сердце беду. После праздника разъехались по своим стоянкам. Мои охотники на рыбачий промысел пошли. Через три дня муж возвращается чернее угля в очаге. Молчит, а детей с ним нет. Я его трясу, а он речь потерял. Раздела, умыла, травами окурила. Рассказал он вот что: шли они на двух лодках, улов в его лодку сложили, а сыновья на другой следом. Откуда ни возьмись, Чёрный Горный ветер налетел. Появилась волна, лодки оторвало друг от друга и понесло в разные стороны. Муж едва выгреб к берегу, лодку вытащил, по берегу искать детей бросился. Не нашел. Два дня искал. Не спал, не пил, не ел...
Как услышала я это, весь мир в глазах темнее ночи стал. Но горевать долго нет смысла. Собрали ближних соседей и сообща поехали искать. Мужчины на лодках по морю, женщины на оленях - по берегу. Я далеко вперед вырвалась. Под кусты, под берёзы, под сосны гляжу - ни следочка-ни досточки.
И хорошо это - надежда есть, что живы. Устала, сил нет. ут как раз Лударское становье на пути. Дай думаю, зайду спрошу, может видели что? Про давнюю обиду думать забыла. Начала к стоянке подходить и ногами к земле приросла - стоят у чума сыночки мои, живы-живехоньки, только грустные. Я побежала к ним земли не касаясь!... Трёх шагов не добегая, как об скалу ударилась - нет сыновей, два оленя молодые стоят, рогами покачивают! А из чума хозяин вышел и спрашивает:
«Из какого оленя угощение гостям делать будем?»
Тут поняла я все. Сыновья мои живы будут, если я никому не скажу, что видела. Помутились мысли в моей головушке, расплескалась моя душенька, разорвалось сердце моё на четыре части. Кинулась я, быстрее тени своей, на Лударский утес и шагнула с него в море...
Да не принял Отец меня. Тело забрал, запрятал в глубине неведомой, где оно вечность храниться будет, а душу к берегу приставил. Чтоб вину свою искупить, должна я в ночь полнолуния за людьми присматривать. Не любит Батюшка Байкал озорства, буйного веселья, да громкой музыки. Мешают они ему светлые думы думать, довольные слова сочинять, отвлекается
н, сер-дится. Вот я и хожу по берегу. Кто сильно расшу-мится, тому могу и показаться, а то и страху нагоню
- кусты зашуметь заставлю, голосом странным закричу. А кто по человечески себя ведет, тем не досаждаю. Заблудится кто - искорку Байкальскую подброшу, к Байкалу приведет, а возле него блудить нечего - всё как на лодони..»
Замолчала она, задумалась, на дорожку лунную смотрит. Тут у меня голос прорезался, спрашиваю: «А с мужем твоим, что случилось?».
Она улыбнулась и ответила:
«Звенящий камень знаешь? Так вот - это муж мой. Он веселый, добрый был. Вот и превратил его Батюшка в камень до поры. Я всегда рядом с ним. Да только вот тревожат его часто. Ладно бы просто стучали. Так ведь с места сдвинули, костром обожгли, так и в море укатят. А мне без него одиноко будет срока прощения ждать. И он, если в воде окажется, оживет ли? Увидит ли сыновей наших...»
Я освоился и снова спросил:
«А когда этот срок настанет?»
Посмотрела она на меня... Тут я разглядел её лицо поосновательнее: скуластое, с высоким лбом, правильными округлыми бровями, глаза восточные, темные, в них искорки сверкают, а зрачки светлые, как две маленькие луны; губы припухлые и две горькие складочки в уголках; на остром подбородке ямочка...
Покачала она головой и закончила:
«Это как Батюшка решит. У него все строго - и наказание, и прощение. Нам повезло, настанет время встретимся мы с сыновьями на весеннем ягельнике, станут они людьми. Обниму я их живы-ми, тёплыми руками. Мужа поцелую так, как в той жизни не целовала. И будем мы вместе. Только вот мир сильно меняется. Сумеем ли быть такими же счастливыми? А вот лударскому негодяю сильнее досталось. Превратил и его, и жену его, и оленей Великий Отец в помёт. Выросли они сорняками и забыли навсегда самих себя. Страшнее наказания не бывает.
Сыновья наши в тайге живут, там есть места потаённые, где время по другому идёт: там час, здесь - век. Увидимся, найдём как искать, Батюшка подскажет... Пора мне. Ты разреши на детей посмотреть. Скучаю я по детям, очень скучаю... Ну прощай. Не бойся, когда встретимся.
Зла тебе не сделаю... Да, попроси детей, Камень Звенящий не тревожить по пустякам - костров возле него не разводить. Жжет пятки мужу. Жалу-ется он. А то сама приду их к порядку призывать.
Да не беспокойся, зря не обижу».
Вопросов у меня больше не было. Я кивнул ей на прощанье. И не посмотрел вслед. Чтоб соблазна не было догнать. Да и зачем? Мне - все понятно. А тебе?
Автор: Татьяна Ветрова, член Союза писателей России.
А сегодня хочется припомнить одну легенду- сказку, а может и были рассказать. А уж что это- сами с усами, разберетесь.
От Северобайкальска неподалеку есть база летнего отдыха, «Радуга» называется. В дни летних каникул там наши бамовчата отдыхают, сил и впечатлений набираются. Так вот, не знаю уж когда, а появилось в лагере поверье, что в полнолуние на берег, по луной дорожке, приходит белая женщина и заглядывает в ночные окна корпусов.
Я сначала думал шутки это - вожатые занозистых воспитанников припугивают, чтобы ночью спали, они носились по лагерю, как юные партизаны, да не визжали, как поросята недорезанные. Вожатым- то тоже спать хочется, люди ведь!
А детки у нас, что там Карлсон, все как есть с моторчиками. Ни уёму, ни укороту.
Бывало и я, как вожатствовал, тоже этим занимался. Пока с белой женщины, или, как ребятишки её называют - Белой Бабой, нос к носу сам не столкнулся. С тех пор не пугал ни разу так, а только этот случай рассказывал. Ничего, помогало, успокаивались самые буйные. В общем, что видел, то и пою, как бурятский пастух в степи.
Дело было так. Вокруг базы забор нарошечный, щелисто-щербастый. Заходи кто хочет, бери что хочешь. Местные из Заречного -посёлка или городские гуляки, пошаливают. К девчонкам из старших понаедут, на дискотеку пришлепают или просто где на берегу загуляют - засидятся, одним словом вечерами мы территорию проверяли. Ходили парами, а тут у моего напарника недуг приключился. Заснул он от бронебойной дозы парацетомольчика. Вышел я на крылечко, послушал- вроде тихо. Да ладно, думаю, один пройдусь. Ночь-загляденье лунная, светлая, теплая, Байкал сияет? лунная дорожка широкая да прямая, как лунострада хоть на машине катайся. Дверь закрыл и пошел по территории. К малышам подошёл - четвертому корпусу- тишь, гладь, божия благодать... Умаялись за день - утыркались. К третьему корпусу - там средние - самые попригунчики, шустрики. А- и здесь всё спокойно. К вожатым зашел, чайку хлебнули, за жизнь лагерную словечком перебросились. Пошел к старшим- в первый корпус. Вроде порядок - девчонки негромко хихикают, парни бубукают о своем значит, о мужском. Вожатые на месте. Остались только «Элтэошки». Это наша головная боль - трудятся они в теплицах - летний трудовой лагерь, нам не подчиняются, а школьным директорам. Эти дети взрослее, беспорядков соответственно больше. То пиво им привезут, то девчонки к пацанам из окон сигают - руки-ноги ломают. А мы это дело - расхлебывай. Но вроде и здесь багдадское спокойствие....
Посидел, о вечности подумал, на луну загляделся. Хорошо... Тихо... Спокойно... И вдруг вижу на нижней качели, у костровой поляны, качается кто-то в белом. Сначала подумал вожатому какому-то блажь в голову ударила. Потом смотрю ан нет, незнакомый кто-то. Естественно, пошёл. Подходить начал и стало мне как-то прохладнее. Вроде человек, а вроде и нет. В общем страшновато, но иду, что поделаешь, за детей отвечаем, вдруг перепугает кто? Идти шумно стараюсь, чтобы услышали, значит. Поближе подошел и стало мне уже совсем не страшновато, а по-настоящему жутко. Белая женская фигура сидит на качели, ветра нет, а качеля качается. И вроде как из тумана фигура, только чуть поплотнее и в верхней части голова и плечи светятся померлым светом.
А делать - то нечего... «А» - сказал, говори «Б». Пошёл, доходи. Удирать ещё страшнее. В общем подошел, в шагах в пяти остановился и кашлянул этак аккуратно. Мол: «Тут я...». Она оглянулась...
Бабуля моя в таких случаях говорила: «Батюшки Святы» Вот и вслед за бабулей, да только про себя. Стою, как баобаб, молитвы в мозгах шарю, а они как водится, все запропастились куда-то, будь оно неладно!
А она на меня посмотрела и говорит: «Присаживайтесь». Голос у нее такой плещущий, как тихая волна на мелкой гальке, шепотный голос. Я, на негнущихся ногах, подхожу и сажусь, и чувствую себя абсолютно одеревенелым. Страх во мне тоже в деревянный превратился. Одним словом полная, анестезия. Перед нами картина просто фантастическая- луна, горы, лунная дорожка... Только тарелки с инопланетянами не хватает. Она помолчала и спрашивает:
«Ну что дети спят?»
Я ей отвечаю: «Да, упрыгались».
Вижу смотрит на меня и говорит: «Молодец, не трусливый. Другие - то сломя головы удирали, аж пятки дымились. Ну за небоязность твою, расскажу тебе про себя. Только слово дай, что историю ты запомнишь и рассказывать будешь без вранья, фантазий и преувеличение. Договорились?»
Я сижу головой так киваю, что боюсь, как бы не оторвалась.
Она продолжила:
«Тут неподалёку деревня была, Горемыкино называлась, а до этого на этом месте чум наш стоял.
В этом чуме мы жили с мужем и детьми. Муж у меня был рыбак и охотник, водились и олени у нас - не так чтобы много, так чтобы жить хватало. И были мы счастливы. Муж любил меня очень, а я в нем души не чаяла. Хоть и не принято у нас эвенков на показ чувства выставлять, но не могла я на него без улыбки смотреть. А он меня баловал как мог.
Первый цветок увидит - мне принесёт, первая ягода созреет - мне горсточку в берестяной коробочке, в гостинчик. Великий Отец наш, Байкал, видно тоже радовался с нами. Дал нам сразу двух сыновей. И выносила, и родила я их легко, разве что не с пес-нею. Дети родились под стать отцу жилистье,
подвижные, как бельчата; ловкие, как медвежата; сильные. Отцу рано помогать начали. В три года уже белку на распялку насаживали. Друг с другом не ссорились, не припомню, чтобы обиделись друг на друга хотя бы раз...
Да видно нельзя своего счастья даже солнышку показывать. В Лударе жила еще одна семья эвенкийская. У них было оленей много, а счастья не было. Вот приехал как-то раз сосед к нам и давай просить - отдайте, мол, одного мальчика нам. У нас всего много, а вы трудно живете. И вам легче, и нам веселее.
Рассердилась я, сгоряча много обидных слов соседу сказала, а подарки, какие он с собой детям привез, за порог выбросила.
Уехал он. Нехорошо уехал. Молча....
Надолго у меня заноза в сердце осталась.
Ночами не спала. Все стерегла детей. Да со временем успокоилась. Зажили мирно, дружно и счас-тливо. Детям уже по пятнадцать лет исполнилось.
Совсем большие стали. Отцу в охоте и рыбалке добрыми надёжными помощниками оказались.
Зажили мы еще лучше прежнего. Три охотника, не один; три рыбака - артель.
Как-то раз на празднике летнем, когда все окрестные эвенки вместе на поляне одной собира-ются, встретилась я с лударским соседом. Посмотрел он на меня, нехорошо посмотрел. Упало у меня сердце, а тут сыновья подошли, да повели смотреть на оленьи скачки. Мне бы насторожиться, да проглядело сердце беду. После праздника разъехались по своим стоянкам. Мои охотники на рыбачий промысел пошли. Через три дня муж возвращается чернее угля в очаге. Молчит, а детей с ним нет. Я его трясу, а он речь потерял. Раздела, умыла, травами окурила. Рассказал он вот что: шли они на двух лодках, улов в его лодку сложили, а сыновья на другой следом. Откуда ни возьмись, Чёрный Горный ветер налетел. Появилась волна, лодки оторвало друг от друга и понесло в разные стороны. Муж едва выгреб к берегу, лодку вытащил, по берегу искать детей бросился. Не нашел. Два дня искал. Не спал, не пил, не ел...
Как услышала я это, весь мир в глазах темнее ночи стал. Но горевать долго нет смысла. Собрали ближних соседей и сообща поехали искать. Мужчины на лодках по морю, женщины на оленях - по берегу. Я далеко вперед вырвалась. Под кусты, под берёзы, под сосны гляжу - ни следочка-ни досточки.
И хорошо это - надежда есть, что живы. Устала, сил нет. ут как раз Лударское становье на пути. Дай думаю, зайду спрошу, может видели что? Про давнюю обиду думать забыла. Начала к стоянке подходить и ногами к земле приросла - стоят у чума сыночки мои, живы-живехоньки, только грустные. Я побежала к ним земли не касаясь!... Трёх шагов не добегая, как об скалу ударилась - нет сыновей, два оленя молодые стоят, рогами покачивают! А из чума хозяин вышел и спрашивает:
«Из какого оленя угощение гостям делать будем?»
Тут поняла я все. Сыновья мои живы будут, если я никому не скажу, что видела. Помутились мысли в моей головушке, расплескалась моя душенька, разорвалось сердце моё на четыре части. Кинулась я, быстрее тени своей, на Лударский утес и шагнула с него в море...
Да не принял Отец меня. Тело забрал, запрятал в глубине неведомой, где оно вечность храниться будет, а душу к берегу приставил. Чтоб вину свою искупить, должна я в ночь полнолуния за людьми присматривать. Не любит Батюшка Байкал озорства, буйного веселья, да громкой музыки. Мешают они ему светлые думы думать, довольные слова сочинять, отвлекается
н, сер-дится. Вот я и хожу по берегу. Кто сильно расшу-мится, тому могу и показаться, а то и страху нагоню
- кусты зашуметь заставлю, голосом странным закричу. А кто по человечески себя ведет, тем не досаждаю. Заблудится кто - искорку Байкальскую подброшу, к Байкалу приведет, а возле него блудить нечего - всё как на лодони..»
Замолчала она, задумалась, на дорожку лунную смотрит. Тут у меня голос прорезался, спрашиваю: «А с мужем твоим, что случилось?».
Она улыбнулась и ответила:
«Звенящий камень знаешь? Так вот - это муж мой. Он веселый, добрый был. Вот и превратил его Батюшка в камень до поры. Я всегда рядом с ним. Да только вот тревожат его часто. Ладно бы просто стучали. Так ведь с места сдвинули, костром обожгли, так и в море укатят. А мне без него одиноко будет срока прощения ждать. И он, если в воде окажется, оживет ли? Увидит ли сыновей наших...»
Я освоился и снова спросил:
«А когда этот срок настанет?»
Посмотрела она на меня... Тут я разглядел её лицо поосновательнее: скуластое, с высоким лбом, правильными округлыми бровями, глаза восточные, темные, в них искорки сверкают, а зрачки светлые, как две маленькие луны; губы припухлые и две горькие складочки в уголках; на остром подбородке ямочка...
Покачала она головой и закончила:
«Это как Батюшка решит. У него все строго - и наказание, и прощение. Нам повезло, настанет время встретимся мы с сыновьями на весеннем ягельнике, станут они людьми. Обниму я их живы-ми, тёплыми руками. Мужа поцелую так, как в той жизни не целовала. И будем мы вместе. Только вот мир сильно меняется. Сумеем ли быть такими же счастливыми? А вот лударскому негодяю сильнее досталось. Превратил и его, и жену его, и оленей Великий Отец в помёт. Выросли они сорняками и забыли навсегда самих себя. Страшнее наказания не бывает.
Сыновья наши в тайге живут, там есть места потаённые, где время по другому идёт: там час, здесь - век. Увидимся, найдём как искать, Батюшка подскажет... Пора мне. Ты разреши на детей посмотреть. Скучаю я по детям, очень скучаю... Ну прощай. Не бойся, когда встретимся.
Зла тебе не сделаю... Да, попроси детей, Камень Звенящий не тревожить по пустякам - костров возле него не разводить. Жжет пятки мужу. Жалу-ется он. А то сама приду их к порядку призывать.
Да не беспокойся, зря не обижу».
Вопросов у меня больше не было. Я кивнул ей на прощанье. И не посмотрел вслед. Чтоб соблазна не было догнать. Да и зачем? Мне - все понятно. А тебе?
Автор: Татьяна Ветрова, член Союза писателей России.
«Истинны в жизни человека не его дела, а легенды, которые его окружают. Никогда не следует разрушать легенд. Сквозь них мы можем смутно разглядеть подлинное лицо человека» (Оскар Уайльд)
